UssurMedia, 16 марта. За 60 лет число "неречевых" детей в мире выросло в десятки раз: если в 1960‑х тревогу били из‑за четырех малышей на 10 тысяч, то сегодня уже каждый 36‑й ребенок не говорит. Логопед-реабилитолог Татьяна Бондаренко из Уссурийска рассказала корр. ИА UssurMedia, почему мальчикам нельзя "прощать" молчание до 3 лет, как гаджеты тормозят развитие мозга, при каких симптомах родителям нужно бить тревогу уже в полтора года, и до какого возраста еще есть шанс запустить речь.
— Татьяна Николаевна, я все чаще замечаю, что современные дети плохо говорят. Это только мое субъективное ощущение или действительно есть проблема?
— К сожалению, это не ощущение, а реальность. Проблема неречевых детей существует во всем мире, и ни нейрофизиологи, ни нейрохирурги, ни логопеды, ни дефектологи пока не могут честно и однозначно ответить, почему так происходит. Говорят об экологии, питании, образе жизни, но точной причины нет. Известно другое: предрасположенность к речевым нарушениям стала встречаться гораздо чаще.
— Насколько чаще? Есть какие‑то ориентиры, пусть не по Уссурийску, а в целом?
— Если обратиться к статистике, проблемой неречевых детей серьезно занялись еще в 1960‑е годы. Тогда уже били тревогу, хотя неречевых малышей было всего четыре на 10 тысяч человек. Сейчас ситуация выглядит куда драматичнее: на 2025 год примерно каждый 36‑й ребенок не говорящий. Если пересчитать, это около трех детей на сотню. Раньше четыре на 10 тысяч казались поводом для паники, а сейчас масштабы несоизмеримо больше.
В логопедическом центре Татьяны Бондаренко. Фото: Анна Маринец, ИА UssurMedia
— То есть это не история про "у нас в Уссурийске так плохо", а глобальный тренд?
— Конечно. Это мировая проблема, а не только Уссурийска или России. Мы работаем и в Уссурийске, и во Владивостоке, видим похожую картину. Приходят и очень тяжелые дети, и дети, которым нужна только звукокоррекция. Есть ребята с сохранной речью, которым необходимо лишь "подправить звучание". Но общая тенденция такова: рост числа детей с серьезными речевыми и психическими трудностями.
— Сейчас много говорят о "раннем вмешательстве". С какого возраста вообще можно начинать коррекционную работу?
— Все зависит от того, каким инструментарием владеет специалист. Есть логопеды, которые работают только с детьми от 4 — 4,5 лет, занимаются истинной звукокоррекцией, лексико‑грамматическими категориями. А есть специалисты, которые работают с ранним онтогенезом — от 1,5 лет. Мы сейчас применяем методики, которые условно "отматывают" развитие назад к 36‑й неделе внутриутробного периода, на тот момент, когда уже сформирована нервная система, дыхательные центры, мозжечок.
В логопедическом центре Татьяны Бондаренко. Фото: Анна Маринец, ИА UssurMedia
— Звучит необычно: как можно "корректировать" то, что было в 36 недель беременности?
— Речь не о буквальном возвращении в утробу, а о запуске тех этапов, которые должны были происходить тогда. К нам приходит малыш в 1,5 — 2 года, и мы начинаем заново выстраивать его биомеханику, ощущения, схему тела. Прорабатываем тело через ЛФК, бобат‑терапию, моторную терапию. Наша задача — "докрутить" те функции, которые по каким‑то причинам не сформировались вовремя, чтобы ранний онтогенез как бы стартовал заново через тело.
— Давайте теперь про самые первые "звоночки". На что родителям стоит обратить внимание еще до того, как возникнет вопрос "почему он не говорит"?
— Первое — эмоциональный отклик. Ребенок уже к шестой неделе жизни начинает улыбаться маме, реагировать на близкого взрослого. Если улыбки нет, ребенок не показывает эмоций, это повод насторожиться. Второй момент вокализация: малыш мало гулит, "молчит", нет голосовых реакций. Третий — контакт глаз: ребенок не смотрит в лицо взрослому, "скользит" взглядом мимо. И, конечно, моторное развитие: во сколько он начал держать голову, сидеть, ползать. Моторика и речь — две стороны одной медали. Если ребенок общедвигательно отстает, речь почти неизбежно пойдет с задержкой.
Все основные вехи развития есть и в интернете, и в специальных пособиях: во сколько держать головку, во сколько переворачиваться, садиться, ползти. Эти нормы нужно хотя бы в общих чертах знать. Если что‑то сильно выбивается, лучше не успокаивать себя "перерастет", а показаться специалистам: неврологу, а затем — при необходимости — логопеду или нейропсихологу.
— Частый вопрос: к кому идти первым — к неврологу?
— Начинать стоит с невролога. Это врач, который оценивает состояние нервной системы и может назначить необходимые обследования и лечение. А вот когда идти к логопеду, зависит от того, как он работает. Еще раз: есть логопеды "классические" — с четырёх с половиной лет. А есть те, кто умеет работать с ранним онтогенезом — с полутора лет. Поэтому алгоритм такой: мама увидела проблему, пошла к неврологу, а потом уже подбирает логопеда, понимая, с какими возрастами и задачами тот умеет работать.
— А хватает ли в Уссурийске логопедов и логопедических групп в детских садах? При таком масштабе проблемы их, кажется, должно быть очень много.
— Логопедические детские сады и группы есть, и заведующие сами говорят, что с удовольствием открыли бы больше таких групп. Но на это влияет финансирование, оптимизация, сокращения ставок. Специалистов объективно не хватает, и логопедов в городе, по ощущениям, меньше, чем нужно. Родителям иногда приходится искать помощь не по месту жительства, а там, где есть свободный специалист.
— Вернемся к семьям. Часто можно услышать от старшего поколения: "Он еще маленький, заговорит". Насколько опасно это "подождать"?
— Это, пожалуй, самая частая и самая дорогая по последствиям ошибка родителей. Бабушки и дедушки успокаивают: "Все нормально, и ты поздно заговорил(а)". А время уходит. Приходите, мы проведем тестирование, составим сенсорный профиль, оценим возрастное соответствие. Это не страшно, не больно и совсем недорого, но дает родителю понимание: все ли хорошо или нужна помощь.
В логопедическом центре Татьяны Бондаренко. Фото: Анна Маринец, ИА UssurMedia
— Вы упомянули тестирование. Как оно устроено?
— Это довольно серьезная работа. У нас есть несколько опросников: один на 75 вопросов, другой на 252, третий на 216. Мама заполняет их дома, в спокойной обстановке. В центре мы смотрим ребенка, проводим наблюдение: как он двигается, реагирует, взаимодействует. Потом сопоставляем данные и выдаем подробную обратную связь: биологический возраст ребенка и возраст развития по разным сферам — социальная, самообслуживание, крупная и мелкая моторика, речь. Иногда мама приходит "просто успокоиться", а на выходе видит, что, например, ребенку четыре года, а по речи он на уровне года и двух месяцев. И тогда взаимодействие переходит в конкретный план работы.
— Родители школьников часто жалуются: "Он ленится, не хочет читать и писать". Насколько часто за этой "ленью" скрываются реальные нарушения?
— Очень часто. Лень вообще не заложена ни в ребенка, ни во взрослого как базовое свойство. Если человек понимает, что делает, и ему посильно, он сделает. Если младший школьник "не хочет", значит, ему слишком тяжело: либо физически, либо он не понимает, как это делать.
Тут важно помнить, что письменная речь вырастает из устной. Если ребенок не произносит звуки, он не пишет соответствующие буквы. Не выговаривает окончания — не пишет их. Поэтому при трудностях чтения и письма нужно смотреть на речь, внимание, межполушарное взаимодействие, а не только ругать за "ленивость".
— Часто слышу: у мальчиков накопительная речь, им можно не говорить до трех лет — потом выстрелят. Это так?
— Частично. У мальчиков действительно сензитивный (чувствительный) период развития речи чуть длиннее, чем у девочек, но это вопрос месяцев, а не полутора лет. Никакой нормы "девочка в год, мальчик в три" не существует. Если мальчик в два с половиной не говорит — это уже повод серьезно задуматься и обследоваться. При условии, что все остальное — беременность, роды, прикорм, моторика — шло по норме, первые слова в семь месяцев — не фантастика, а вполне реальный ориентир. В советский период дети в 1-1,5 года уже говорили предложения, некоторые рассказывали стихи.
Наш мозг не стал хуже. Но у нас появилось постоянное "зашумление": работающий телевизор фоном, мультики, гаджеты. Детям массово дают телефоны и планшеты, чтобы они "посидели тихо". А гаджеты тормозят развитие. В мире уже есть страны, где на законодательном уровне ограничивают пользование гаджетами детьми до 14 лет. Введен в Корее даже официальный диагноз — "детская цифровая деменция", и исследования показывают: если ребенку до 2 лет регулярно дают гаджет, часть его когнитивных функций утрачивается безвозвратно.
— Вы поддерживаете такой подход?
— Не просто поддерживаю — считаю необходимым. У нас в центре есть правило: все специалисты рекомендуют родителям не давать детям телефоны минимум до 8 лет. На территории центра гаджеты запрещены полностью. Лучше пусть ребенок бегает по коридору, играет в мяч, танцует — в движении формируется мозг.
Иногда я мамам говорю прямо: "Вы дали бы своему ребенку яд, пусть даже в маленькой дозе?" Все отвечают: "Никогда". Так вот телефон для маленького ребенка — это такой же "яд" для нервной системы.
Одна мама как‑то сказала, что это жестокое сравнение. Но когда видишь на тестах, что ребенок в четыре года по речи на уровне годовалого, а гаджет с ним "с рождения", начинаешь говорить прямо. У нас, кстати, есть семьи, которые принципиально не дают телефон до 11 лет, и результаты у таких детей совершенно другие.
— Теперь о самом тяжёлом. Есть ли возраст, когда уже поздно что‑то исправлять в речи?
— К сожалению, да. Есть так называемый речевой коридор. Понимание речи активно формируется до 4,5 лет. Запуск собственной речи — до 8 лет. Истинное развитие, усложнение речи — примерно до 11 лет. Если ребенок не заговорил к 11 годам, шанс на речь крайне мал, хотя чудеса иногда случаются. С точки зрения нейрофизиологии многое зависит от мозжечка — он дозревает примерно до 16 лет. Поэтому до 16 у нас еще есть возможности для двигательной и речевой коррекции. А до 21 года можно работать над альтернативной коммуникацией: жесты, карточки, специальные системы. Но если к 21 году ничего не сделано и речь не запущена, дальше шансов практически нет.
Центров, которые занимаются с такими детьми, катастрофически мало. У нас в стране почти никто не работает системно с запуском речи у детей старше 8 лет. Как в советское время: до восьми лет с ребенком занимаются, потом его переводят в специализированные интернаты — и на этом активная работа во многом заканчивается. Центров, где были бы программы развития ребёнка с 8 до 18, единицы. Мы в своем центре работаем с детьми примерно до 12 лет.
— Вы давно в профессии. Почему выбрали именно это направление — тяжёлые дети, сложная речь?
— Если честно, это не история про "я в детстве мечтала", а скорее про то, что "от своего не уйдешь". Сначала были легкие случаи: простая звукокоррекция, когда ребенок в целом нормотипичный, а мы просто играем и ставим звуки. Потом стали приходить дети потяжелее, я углублялась в тему. Потом еще сложнее — и так дошло до того, что меня пригласили работать в клинику во Владивостоке. Казалось, что много знаю, пока не столкнулась с клиническими случаями, где понимаешь: ты почти ничего не знаешь и надо снова учиться. Так шаг за шагом жизнь вывела именно в эту сферу.
В логопедическом центре Татьяны Бондаренко. Фото: Анна Маринец, ИА UssurMedia
— Центр, в котором вы сейчас работаете в Уссурийске, тоже вырос постепенно?
— Да. Сначала был маленький кабинет, в котором я работала одна — и мне казалось, что этого достаточно. Потом стало понятно: одним логопедом не обойтись, нужны массажисты для детей с ДЦП и дизартрией, нужны инструкторы по сенсорной интеграции, ЛФК. Родители спрашивали: "Где найти такого специалиста?" — а ответа не было. Пришлось собирать команду самим. Сейчас у нас есть и ЛФК для детей, и специалист по сенсорной интеграции, и даже ЛФК для взрослых — для наших же сотрудников, чтобы они не выгорали и могли заботиться о себе.
— В завершение спрошу глобально. Что, на ваш взгляд, нужно изменить хотя бы на уровне города, чтобы дети в Уссурийске меньше сталкивались с речевыми проблемами?
— Если честно, готового "рецепта" у меня нет, потому что факторов слишком много. Влияет все: экология, питание, прививки, стресс, отношения в семье, психологический климат, и даже послеродовая депрессия у матери. Есть теория, что при длительной послеродовой депрессии у мамы ребенок с большей вероятностью будет иметь аутистические черты — как будто ему страшно "выходить" в этот мир ментально, хоть физически он уже родился. Ученые ищут объяснения буквально отовсюду и даже находят им подтверждения.
Но если говорить человеческим языком, нам всем нужно учиться жить с большей верой в хорошее, меньше зацикливаться на негативе и не закрывать глаза на первые симптомы у детей. Чем раньше родитель признает, что ему нужна помощь, тем больше у ребенка шансов на полноценную жизнь.
